Valodzia_v_rezhime

Владимир Глазов

В РЕЖИМЕ ОЖИДАНЬЯ

ОПТИМА ПУСТЫНЬ

ПЕРВОЕ МАЯ

Белых листов безмолвие.
Год – это сколько не
сказано? Белокровие.
Ночи белее дней,
стен, обложенных кафелем,
наволочек, простыней.
Кровью – не пишем – кашляем
и выдыхаем с ней
иней. Сирень зачахла вот –
кто же мне их принес? –
торт медовый из сладкого
заоконного мира грез.
Нет, ничего необычного.
Двадцать семь лет и лун.
Доктор! Опять обыскивать?!
- С губ соскоблить поцелуй.
Мазью – язык – чесночною.
И телевизор включить
дабы узрел воочию –
в прямой трансляции – жисть.
Боже! Уж лучше скальпелем
горло, чтоб не скулил.
Или хоть пару капельниц
одушевленных чернил.

СТРАННИК

Он, грешник, изгнанный из ада,
бредёт зловонными дворами,
лай оборвав, собаки спины гнут,
а пьяный сброд, секундой раньше
сжимавший кулаки с остервененьем,
шарахается в ужасе к своим
по крышу в землю вросшим избам.
«Живое кладбище, - он усмехнулся. – Печи,
должно быть, не топились не одним
с рожденья умиравшим поколеньем.
А я? Какого чёрта здесь? А впрочем,
не всё ль равно – когда и где, в каком
не отражаться зеркале, ручье ли,
но сознавать, что страшен, страшен! страшен!!!
давиться в крике костью немоты,
не чувствовать ни боли, ни ос-во-
бож-дения от боли. В венах кровь,
как речка подо льдом, обозначает
постылое течение. И нет
той силы и, хи-хи, огня, способных
взорвать иль растопить уж после тех
жаровен сердца вечную мерзлоту.

Что ж я такое, если предо мной
в цвету деревья сбрасывают тотчас
листву. Плоды, как старческие лица,
под ноги сыплются и вязнут каблуки
в несносных этих сочных всхлипах.
Из бездны смерти выброшенный – смерть
несу всему, к чему ни прикоснусь я.
В холёной злобе вспахивая мозг,
гнилые зёрна памяти лелею,
чтоб по ночам бессонницей молоть
беспамятства обглоданную жатву
червями отчуждённости. Глаза,
рассудка гончие, привыкнув шарить
во мраке окружающем, души
не проникают тьму, а веки ест,
как ржавчина – железо, соль бессилья.

Как долго эту опухоль забвенья
растить мне на бесплодных пустырях
существованья? Сорняком пустившим
могучие и алчущие корни,
я помню то, что я не помню, помню
себя, забывшего себя,
и забываю забывающего помнить…

ИЗ ВЫСШЕЙ МАТЕМАТИКИ

Дорогая, какую ещё из фигур
в геометрии чувств, развлекаясь, начертишь?
Треугольник, квадрат – уже были. И круг.
Я устал измерять их углы или площадь
то сложением, то вычитаньем всех тех,
кто делил твой числитель на свой знаменатель.
Только целым числу не бывать,
это я
после той запятой пребываю в остатке
до бесконечности…

февраль 04

* * *

Так и выкуришь пачку за пачкой
сладковатый king size отчаянья.
Как же душно в окно нараспашку,
деловито, небо впечатано.

Может, прыгнуть с размаху – задену
вдруг звезду, прибитую наглухо,
(что на небо, ведь, лезть, что – на стену) –
полоснёт, словно лезвие, вену
и прольётся электрорадуга,

потому что не кровь закипает
(кровь прокисла в буднях подсолнечных) –
в старых файлах вдруг жизнь зависает,
в проводах искрит обесточенных.

февраль 04

* * *

Бессонницы мука мельчайшего помола,
окурки, что дрова, зола, огонь плиты.
Стихи берут свои великие поборы –
от хлеба до любви и вечной немоты
с того, кто вдруг слова случайно так расставит,
что Бог со стороны узнает голос свой. –
И Каин подойдёт, его обнимет Авель
вслед за ещё одной взволнованной строкой.

февраль 04

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИСЧЕЗНУВШЕМУ РОМАНУ

Быть по сему, мифический Читатель,
убийца – автор. Так уж повелось
с тех пор как Карамазову под ноготь
загнал иголку-фразу Смердяков:
«Да Вы же и убили-с!», наш роман
считается лишь внутренней разборкой
писателя, борьбой мировоззрений,
а не игрой воображенья. Пусть
убийца – автор. Но найти его,
менявшего обличья и привычки,
любовниц, адреса столь часто, что,
я думаю, он сам забыл себя –
проблематично. Растворяясь солью
в своих героях, он варил из жизни
мясной кровавый суп искусства. Ряд
бессмысленных, на первый взгляд, убийств
(отсутствие мотивов, подоплёки,
к примеру, сексуальной) объяснить,
по-моему, лишь может текст, само
наличье текста, этих чёрных букв
на белом ограниченном пространстве,
где поле перейти (простит нас классик)
мучительней, точнее невозможней,
чем жизнь прожить.
Я в юности дружил
с ним. Помню, поражала лёгкость,
с которой он перенимал черты,
повадки и словечки, жесты тех,
в кого влюблён был в данную минуту.
И в тоже время как от них далёк!
Он Вас использовал как будто Вы
не собеседник, но другой, особый,
какой-то им воображённый голос,
иная точка зренья на предмет,
его интересующий, как бы
одалживал на время разговора
в неведомых Вам целях Ваши сердце,
глаза иль руки. И потом ещё
к тому, что он вернул Вам, нужно было
привыкнуть вновь. Какая-то болезнь,
я б так сказал, шизофрения сердца
его одолевала постепенно.
Да, именно что сердца, ибо мысль
его скользила хладной сталью
сквозь масло бытия и остриём,
как штопор, ввинчивалась в Космос,
откуда он черпал и разливал нам,
расплёскивая, Млечные Пути
идей в гранёные стаканы
умов, ему внимавших, но других-
то не было сосудов под рукою.

Я чувствую, Читатель, что моё
вступительное слово затянулось.
И это признак времени. Сейчас
в цене все эти предисловья, послесловья.
Уже никто, страница за страницей,
по Дублину не бродит, но зато
зубрят, как «Отче наш», священный Комментарий,
смакуют рафинад «Улисса»,
поцокивая язычком «какая мощь»,
«да что вы, он совсем другое
имел ввиду, спросите у Хоружего». «Что-что?
Кто автор? Да не помню! Вот Хоружий,
он пишет, что…» На Ваше счастье
исчезли все его черновики,
все те, кто знал его, исчезли тоже
или хранят молчание. Лишь я,
тот перед кем стоит бокал с цикутой,
дописываю эти строки под
его, мне кажется, диктовку.

* * *

Странно всё это: мобила на шее,
комнатка в центре и деньги в кармане.
Быт выдаёт мне приметы крушенья –
чашки осколки, ночные кошмары,
зеркало в трещинах, стол пересолен.
Утварь, как дикая, по полу пляшет.
Вещи твердят, что я их недостоин.
Несовместимость с житейской поклажей.

Вот он – бытийственный ужас – из турки
лава кипящего кофе с шипеньем
переплавляет дома, переулки…
День – бесконечный – последний – Помпеи…

июнь 04

***

Ох, уж эта моя привычка:
жизнь откладывать на потом,
и от будущего отмычки,
словно зубы, точить тайком,
и бежать из него с одышкой
черным ходом задним числом.

И еще этот пунктик вечный:
зло оправдывать наперед,
узаконивать рифмой, речью,
как песком, забивая рот.
Разве, Осип Эмильич, легче
оттого, что равный убьет?
Репортаж с глушителем с Черной речки:
«Жорж Дантес открывает счет.»

* * *

Я зажмуривши сердце смертельно живу,
свои горе и боль раскрошив, как халву.

И не шапка горит, хоть и тот ещё вор –
в голове инквизиторский жарит костёр.

Да рукам не слабо наломать кучу дров,
чтоб душа вознеслась выше всяких столпов.

Что ж стенать по сгоревшим ногам, кой в них толк,
если ты по рожденью и крови – не волк.

июнь 04

* * *

Собери сухой шёпот в ладошку,
подержи под дождём за окошком
и получишь ожог.
Но ты даже не вздрогнешь. Тебе ли,
с болью сжившейся с колыбели,
страшен мой кипяток?
Так что с выдохом лёгким, как стружки,
разлетятся слова. Мне ж в подушке
прятать их до утра
со всей щедростью – неутолённой,
со всей алчностью – утомлённой
чахнущего царя.

И сума, и тюрьма, и безумье –
чувств разверзнутое везувье!

ЛЕТНЕЕ

У Музы поехала крыша. Она
гоняет на роликах день ото дня,
на бёдра и грудь
небрежно накинув две тряпочки. Стих
с порога коротенький прошелестит –
и нет её. Фьють!

июнь 04

ОПТИМА ПУСТЫНЬ

Набери меня. Вот
я опять недоступен для жизни весёлых звоночков,
подключённый к сети,
заблудился в нигде, как всегда, на дорогах побочных,
будто запись скрипит,
слышу шум городской на окраине сонной сознанья.
Отмени, повтори.
Связи нет. Этот мир всё ещё признаёт расстоянья.

Подключённый к сети
так давно, с каждым днём говорю я всё меньше и тише.
Наши слёзы и пот –
абонентская плата за воздух, которым мы дышим.
Выбирай: одино-
чество на два делящего нету тарифного плана.
Что осталось тебе –
откукует баланс – цифровая твоя Несмеяна.

Так заламывай с крыш
в небеса, коли рук и крестов не хватает, антенны.
Цифровой херувим,
отрубив передатчик, следит за побегом Елены.
Не богиней рождён,
не герой, - мне бесплатных минут не положено вовсе,
оттого и скупой,
предоплату свою проживу до последней обноски.

Набери меня. Ты
недоступен. Лишь множат помехи Твои херувимы.
Подключённый к Твоей
столь огромной сети, я блуждаю дорогами Рима
тридцать лет, позабыв
указателей древних значенья. Насколько же скоро
мой окончится путь,
если следовать надписи красной столба Coca-Cola?

июнь 04

* * *

Не дай мне Бог лишиться сумасбродства
и посоха с сумою, и колодца
заплёванного в мёртвой деревеньке.
Что кроме смерти в этом мире прочно?
И что ещё шуршит так непорочно,
как в дырах платья скомканные деньги?

Не будет ли и высшим здравым смыслом,
смеясь, сойти с ума, чем частным сыском
преследовать, как жертву адюльтера,
загадочную Истину, с пристрастьем
допрашивая небеса в несчастье,
что нам лицо открыть не захотела?

август 04

ЗАМЫСЕЛ

Владу

О чём бы – лишь бы ни о чём –
просто слово в строчку, -
чтоб, если до конца прочёл –
сам расставил точки.
Трагедия – коль ты ведёшь
слева пальцем резко,
зато как справа перечтёшь –
вот, бля, юмореска!
По вертикали шифровать,
да, любимой имя,
когда в строке скрипит кровать
шлюшками твоими.

Диагональ от А до Я –
Бог мой пустомеля! –
чернильной браги ночь питья –
кровушкой похмелье.

июль 04

* * *

Я не скажу, что мне есть что сказать,
но слух тревожит гул нездешний –
ни скорби, ни надежды. –
Его связать
на Музу, видимо, нашла шиза.
Ей, с сердцем Снежной Королевы,
все хороши напевы,
все словеса
милы пылящегося словаря
на самой верхней полке жизни.
Так красной датой лишней
календаря
судьба и прирастает, от себя
отказываясь вдруг, случайно.
Сквозь золото молчанья
звон серебра.

июль 04

* * *

Свет погаси и отключи
речь, зренье, слух…
И в тихом омуте ночи
открытым ртом
дыши! На дно уходит жизнь.
Вверх рвётся дух.
До самой смерти отдышись!
Костей разлом
под толщей тьмы переживи.
Чтоб после не
ожить во плоти и крови –
тебе чужой.
Передыши разлуку чувств
пяти – в огне
узришь, что было – лёгкий хруст –
твоей душой.

июль 04

* * *

Надменная распущенность ума,
возвышенная аритмия сердца.
Как хорошо, когда кругом зима,
с надеждою в конце пути согреться.

Каким бы ни был выверенным жест,
снежки эмоций не достигнут цели –
окна, плеча. Зато кафе, подъезд
не выдадут прогульщика метели.

И потепленье климата грозит
не поворотом вспять волны Гольфстрима,
но голым человечеством, чей шик –
кольцо в носу от «Boss‘a» «Valentino».

декабрь 04

* * *

Муторно. Рэп дождя.
Речитатив листвы.
В небе торчит культя
месяца. То, увы,
не воображенье – взгляд
искоса небеса.
Может, и там творят,
не ведая, что за
мука – слова, вино,
шаг по воде. И жердь.
Гвоздь. Ведь Земля давно
не принимает жертв.

январь 05

* * *

Разнежился заполночь город,
прогулка на радость зрачку.
Прекрасно, что ты ещё молод,
любовь разменяв на тоску.

Навстречу картинка на вынос,
ворует мужчин каблуком.
О, платья пронзительный вырез
на зимнем проспекте ночном!

Из окон лишь пьяное соло,
догонятся только к утру.
А ты ощущаешь ли холод
и твёрдо ль стоишь на ветру?

Внизу, притворясь неподвижной,
блестит равнодушно река.
Прекрасно, что ты уже лишний,
легка и свободна рука…

январь 05

МАЯКОВСКОГО, 44

ТЕЛЕВИЗОР

Он водружён на низкий постамент
из дерева о четырёх ногах
в углу промеж окном и той из стен,
где паучок клубок таит в щелях
серебряный напрасного труда.
Он подключён к розетке, но когда,
занять себя не зная чем, рука
бросает указательный вперёд,
на кнопку, мозг даёт команду от-
ключиться самому себе – пока.

Сейчас в руке то сигарета, то
перо. Где телевизор, там – пятно,
вернее, чёрная дыра, ничто.
Когда он выключен, то он – оно.
На нём гора из книг и телефон,
который, кстати, тоже отключён.
Оно, как и положено дыре,
лишь всасывает будничную пыль.
Ты можешь расписаться «я здесь был»,
как в университете на столе.

Внутри него, наверно, провода.
Ещё, мне говорили, кинескоп.
Продукт чьего-то скучного труда,
оно стоит и ни за что – в галоп.
И это хорошо. Поскольку сам
таким подвержен сальто, скоростям,
что нужен хоть какой ориентир.
В углу меж стенкой и окном – окно,
в которое, уж так заведено,
плюёт в лицо потусторонний мир.

30 июня 05

МОБИЛЬНИК

Прогресс шагнул, конечно, далеко.
Теперь сиди в театре на очке –
спасенья нет от дружеских звонков.
Ты, как червяк подвешен на крючке,
на инвентарном номере своём.
Звонок, что колокол, сулит погром,
нашествие в твой тихий уголок,
в несчастную и радостную жизнь,
в твой четырёхметровый парадиз,
где сам себе – и царь, и скот, и Бог.

Конечно, можно выключить, но так
вам всё равно не избежать потерь:
звонком вносящий в вашу жизнь бардак,
он норовит вломиться через дверь.
Он хочет вам пожаловаться на
жену, любовницу, мол, старина,
ты прав, что мир – дерьмо, и мы – глисты,
все бабы – сволочи, все мужики –
козлы… И ты бежишь во двор, строки
не дописав, от спазма тошноты.

Привет… Да жив ещё… Да знаешь ли…
Всё как-то так… Мычу… Нет, не хочу…
Ну, может быть… Навряд ли… На мели…
Да что ты говоришь… Поставь свечу…
Мне дома хорошо… Нет, не смогу…
И завтра занят… Целый день… Бегу…
Нет, кофе нет… Варёная морковь…
Нет, не приду… Ночую на мосту…
Да-да, Вы правы… Подведём черту…
До несвиданья, да, моя любовь…

11июля 05

ХОЛОДИЛЬНИК

Мише Минину,
нашедшему в нём муху

Ровесник мой! Мы оба вышли в свет
в сисят застойном никаком году.
Я, правда, с браком, ты – что странно – нет.
И это обстоятельство вражду
посеяло меж нами навсегда.
Не скажешь ты: заела, мол, среда –
ты нем и пуст как зимние поля
в безветренную ночь. Лишь иногда,
как у меня, подчас, из живота,
доносится урчанье из угла

пристройки-кухни. Взрослое дитя!
ты виноват уж тем, что не хочу
я есть. Я – есть, когда не ем, хотя
я б выпил. Выйти к первому лучу
с «Шампанским» поприветствовать его –
светила лёт – прекраснее всего!
Особенно когда весь день жара.
Или под вечер – водки, чтоб уснуть,
чтобы не ждать, не ждать кого-нибудь,
кого-нибудь до самого утра.

В башке твоей, как в сердце у меня, -
мороз. И это нас, мой враг, роднит.
Я думаю, смешай их у огня –
холодный бил бы в небеса родник
неиссякаемый – и пляски нимф,
русалки, золотые рыбки… Миф
гулял бы по земле. И мы вещать
под Брестом стали бы не хуже Дельф.
Наш голос заглушал бы залпы стрельб,
оракул извлекая из хвоща.

8 июля 05

ДИВАН

Раскинулся меж шкафом и стеной –
отчаянья и лени младший брат.
Над ним как облаков нечёткий строй
семь книжных полок пасмурно парят.
Всегда разложен, ко всему готов,
он старый, верный раб утех, грехов,
хоть и скрипит, да служит, мой старик.
Он не жена, ему-то всё равно
какую дичь попотчевать с вином
Амур прислал хозяину, шутник.

На сорок сантиметров от земли
подпрыгнув, он застыл. Невысоко –
достаточно, чтоб холод мы могли
почувствовать, но всё же жить легко.
Отчаянья и лени младший брат,
печали умножающий стократ,
услужливо подушку подложив,
он говорит, что некуда бежать,
что рано или поздно так лежать
один ты будешь и, покуда жив,

как будто мёртв, привыкни различать
вокруг себя ничто и ничего,
орла иль решки ощути печать
под языком, себя как вещество,
распавшееся в вечности, узри,
потом, как пуцли, собери – игры
нет в мире увлекательней, дружок!
Лень возбуждает чувства ко всему
прекрасному, но иногда уму
лепечет нежно: «Глянь на потолок».

3 июля 05

ШКАФ

Мне кажется, не будь тебя, мой шкаф,
рассыпалась бы комната в труху.
Ты выглядишь, как в коммуналке граф,
пусть не совсем… слегка того… ку-ку…
Три дверцы открываются, когда
им вздумается – так иной чудак,
вам в ухо крикнув, радостный стоит.
Ну, раз открылся – там висят: пальто,
плащ, два костюма фирмы «чёрт те что»,
хотя весьма приглядные на вид.

Халат а-ля Обломов. Джинсовня.
Рубашки «Marks & Spenser» (second hand).
Мо-херовый – индийская фигня –
жакет. Хороший – да? – ассортимент.
Ах, да ещё шесть полок для белья.
Хотя, признаться, затрудняюсь я
где – чистое, где – грязное понять.
И так во всём. Поэтому бельё,
как прочее моё, что «ё-моё»,
от глаз людей подальше. «Не влезать –

убьёт!». Но главное на нём самом.
Там книги, коим места не нашлось
на полках: Диккенс, Даррелл и Джером,
Сервантес, Борхес, Кафка, Гарди, Джойс,
Хэмингуэй, Гомбрович, Конан Дойл,
Аврелий, Бэккет – я вам не прочёл
не то что половину – третью часть –
Музиль и Гофман, Орруэлл и Грасс,
Акутагава, Драйзер, Фолкнер, Пас –
какая ноша на его плечах!

7 июля 05

ТРИ СТУЛА

Возьмём за спинку некоторый стул…
И. Бродский

Что после Бродского сказать о том,
что он сказал? Он вещи сдал в музей
литературы на беду потом-
кам. Глянем, есть ли и у нас резерв?
Итак, три стула окружают стол.
Нередко из-под ног уходит пол
у них как у меня – земля, мосты.
Один стул – мой. Другие два – гостям –
вампирам, Музам, девушкам, чертям –
как грациозно их висят хвосты!

Стул – место ожидания. Ковчег.
На нём переживёшь любой потоп
страстей, невзгод. Ты больше человек,
когда сидишь, а не когда, как столб,
стоишь или к любовнице бежишь.
Сидишь, как сфинкс, переживаешь жизнь.
Зришь трупы проплывающих врагов
с печалью светлой. Зришь внутри себя,
что как бы ни точила нож судьба,
сидишь – сопротивляешься. Таков

мой внутренний закон. Пусть по лицу
течёт с соплями юшка. Посреди
пути земного в сумрачном лесу
не окажусь, поскольку от тщеты
бегу, на стуле сидя, чья спина
покрепче будет плеч друзей. Она
к предательству, к измене, к воровству
пасть не способна. Вдребезги разбей –
другой подставит спину тем верней.
Декарт не прав: пока сижу – живу!

1 июля 05

ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ

О, стол! – обетованная земля!
Пристанище души скитальца, грот,
убежище от пошлости и зла,
за край всего быстрей, чем самолёт,
хотя стоишь так, что не сдвинуть, (ты –
преграда метастазам пустоты!),
летишь от скуки и тоски, и от –
так страшно выдохнуть – любви, люб-ви,
любви, чьи затянувшиеся швы
порою рвутся по ночам вразлёт.

И ты выдерживаешь этот груз!
Тот, что не в силах часто сам нести.
Склоняю голову к тебе как уз-
ник, ждущий топора, зажав в горсти –
не крест и не с молитвой на устах –
но ручку шариковую. В зубах
у жизни с кровью вырванные слов
сырые ломти. Нет в сем мире плеч
таких титановых, чтоб эту речь
держать. Не сила тут нужна – любовь

и стойкость. У тебя хранить учусь
свои же тайны. Ящики твои
наполнены черновиками чувств
и крошевом, да-да, опять, любви,
которую из памяти и из
тебя не вытряхнуть, как сердце. Жизнь,
к несчастью, продолжается. Мой стол!
Ты есть моя земля, мой небосвод,
автомобиль, корабль и самолёт!
Мой самый существительный глагол!

5 – 6 июля 05

В РЕЖИМЕ ОЖИДАНЬЯ

* * *

Ну, Муза, вот я за столом.
Наискосок и напролом
диктуй вдогонку дням прошедшим.
Подробно, скучно, кое-как,
как жизнь за шторами, впотьмах,
что? я не слышу, что ты шепчешь?
Мы здесь одни. Дверь на замке.
Гиллеспи дует вдалеке,
и ветер в форточку навстречу –
задрали тунику твою,
а я в трусах, и говорю,
не слышу, говорю, не слышу речи.

Полуслова и полужесты.
Пык-мык, вжик-вжик, тук-тук, тук-тук.
Общенья человеческого звук.
Психологическое тесто
на урбанистических дрожжах…

Ты с голыми ногами, я в трусах,
А остальное всё – неинтересно.

Подробно, скучно, кое-как,
полгода – жизни ли? – впотьмах,
в каких-то сумерках увечных
гостей моих, друзей беспечных.
Тук-тук дела… любовь вжик-вжик…
пык-мык стихи… тук-вжик, бля, жизнь.
Не слышу, бля, пардон, не слышу,
мадам! Какой-то треск, помехи
в душе моей. (Душа-прореха.)
Вот ты сидишь, но голос свыше
перекрывает пык, тук, вжик.
Но перейди ты вдруг на крик,
боюсь, лишусь я вовсе слуха
и разума. Шепчи, шепчи.
Я выкинул в окно ключи,
чтобы из собственного духа
вовне не выйти мне. Тебе ж
засовы не преграда. Без
спецсредств ты входишь и выходишь.
Шепчи. Да нет – кричи. Кричи,
чтоб лоб расшиб о кирпичи,
оглох к мелодиям житейским
и протрезвел водой Летейской…

5 июня 05

СВЕТИЛЬНИК

Всю ночь горел
светильник мой.
В окно никто
не постучал.
Уж птички трель
лилась с зарёй,
как кипяток,
струёй луча.
Рукой щелчок,
а он – горит!
Ещё разок –
горит, едрит!
С тех пор – ни дня,
всегда в свету!
Как будто я
кого-то жду.

5 июня 05

* * *

Когда одинок и сжигает любовный пыл,
наполни ведро из колодца и вытри пыль,
в углах паутину сними. Посреди щеки
прихлопни слезу, как комарика. Засеки
когда охладеет солёная в венах кровь
и воздух сгустится до трёх хрусталиков слов.
Вот так привыкай, не мигая, поверх смотреть:
во что ожиданье любви превращает смерть.

6 июня 05

ЗАПОЗДАЛОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Не будет вспышек озарений
в ночи под фонарём,
и с другом колких упражнений
то шпагой, то пером.

В необязательной тусовке
не щеголять словцом
в цинично-вычурной фасовке
с скучающим лицом.

Не быть пленительным обрядам
игрушечных страстей:
любовь, обещанная взглядом,
чем легче – тем верней.

В такт судороге сердечной мышцы
не содрогнётся мост
вослед с небес сошедшей мысли –
поймать одну из звёзд.

Но будет волчий вой сиротства,
покой и гнёт кладбищ.
Близ дома твоего колодцу
вовек пустому быть.

Какой бы ни бросал ты жребий,
ответ – другой вопрос.
Ты будешь сыт случайным хлебом,
чужой настойкой слёз.

Амур предаст тебя Елене
Прекрасной. До конца
иссушит сердце ветр измены.
Познать других сердца

не в силах, ночь возненавидишь,
и ложе – глыбу льда
делившие – до зорьки выйдут,
озябнув навсегда!

А три старухи будут жадно
всласть спицами шерстить.
И нет тебе той Ариадны,
кто б подменила нить!

8 июня 05

* * *

С утра с небесного расчёта дождик
картечью зарядил по воробьям.
Вопрос навылет: «До чего ты дожил?»,
сжимая сердце, затыкаешь сам
в сей приглушённой канонаде, будто
вот-вот ворвутся ангелы в дом твой.
В заложницы взять душу или круто
вдрызг разобраться с ними и с собой.

10 июня 05

* * *

От крыльца к остановке,
будто горной тропой,
через площадь к Дубровке
до невстречи с тобой
я взбираюсь всё выше
и, дойдя до кольца,
в дымке химии вижу –
нет разлуке конца.

На окраине, где ты
по лекалам своим
кроишь юность – рассветы
в мыльной пене хвои,
так что, думаю, щиплет
и у солнца в лучах.
Дождь промоет их кислый.
Как струя горяча!..

Да, с окраины этой –
ни шутя, ни всерьёз –
ты не выйдешь Джульеттой
на балкон или мост.
Но и я не Ромео –
стар и лыс – чтоб кричать
победительно, смело
о любви при свечах-
фонарях с перекрёстка,
где чудной светофор,
не мигая, несносно
вперил жёлтый свой взор
сквозь меня. И как будто
загораюсь я сам.

Электрическим Буддой
возношусь к небесам.

5 – 12 июня 05

НА ПОРОГЕ

Извини, не могу
говорить. Некий бес
чувства вяжет в строку.
Слушай хриплую песнь
о тебе, обо мне.
(То не «Зайка моя»!)
Жизнь намного длинней
и бежит на поля
любви оползнем дней
и пожаром зарниц.
С кем же в царстве теней
жизнь на жизнь разделить?

Нет, пусть пропасть и страсть!
(Я сфальшивить боюсь
в звуке, чтоб не пропасть
пред тобою. Искус
выше нотою взять.)
В правду стиснутых уст
я не верю. Глаза
вместе с парою рук
отдают, не скупясь,
сердце в собственность двух
прямо – здесь и сейчас.

Так прими же светло
сей сомнительный дар,
вкупе с розой ветров
подвижной календарь:
не сверять по числу ж
двух сердец разнобой,
но нахлёстами стуж
тишью, ливнем, жарой,
дрожью век и ресниц
между явью и сном.
О, свобода границ
между ночью и днём!

Я предвижу твой шаг
назад. Рук на груди,
как замок на дверях,
переплёт. Подожди!
Не унизит отказ.
Не возвышусь мольбой.
Может, разве что глаз
сдаст слезой с головой.
Вместе выйдем во двор,
каждый сам по себе.
Ты – рассеянный взор.
Я – тюрьму свою петь.
В ОТСЕКЕ

Жизнь происходит между стеной и дверью.
Каждый из трёх шагов – триллер, экшн, новелла.
За занавеской нет ничего, наверно.

Муха, жужжа, кружев кружит километры.
Пепельница – как проба на грунт планеты.
Нечем заняться глазу – подруги нету.

В воздухе бухнут почки тревоги. Знаки
неразличимы в длинно-ресничном мраке.
Чёрт знает что перо там плетёт бумаге.

В форточку можно выйти в открытый космос.
Но из нутра скафандра несётся возглас:
«Чувак, опомнись!»

16 июня 05

* * *
В моей руке почти что горстка пыли –
Мои стихи.
М. Цветаева

Истерзанный пером,
мелко дрожа, листок –
горящих чувств комок –
тоже объят огнём.
Пламя последних строк
кончиком языка
лижет пальцы. Рука,
сжимавшая перо,
с хрустом в кости – горит.
Боль. Слёз не удержать.
Где-то кричат: «Пожар! –
Где? – Да вон там, смотри!»
Я уже вижу во
что превращаюсь – прах.
Пыль. Но в Твоих руках:
выдохни – ничего.

19 июня 05

ПЯТЬ СМС НА ПРОЩАНЬЕ

Мадмуазель! Я покидаю поле битвы –
увы! не побеждённым – дезертиром,
противником без меры восхищённый,
готовый сдаться. Но теперь, видать,
другое время – пленных не берут.

К тому же карты сильно устарели.
Меридианы нынче как пружины
распотрошённого матраса, а экватор
рассыпался как ртутный столбик. Солнце
на Севере восходит, чьи лучи
кривые не отапливают мрак.

Чем легче достигаются победы,
тем неизбежней разочарованья:
грусть на Востоке и зима на Юге
расколотого сердца. Сей распад
не остановят кружева белья.

Мадмуазель! Мне всех фронтов дороже –
где дверь на ключ и телефон в отключке,
слова – как капельки росы в траве молчанья,
где двое белым флагом простыни
бесчестят заоконную войну.

Я был нелеп, смешон, но не навязчив.
Упрёк сей в цель не лёг, и невредимым
я превращаюсь в тыловую крысу:
ращу ромашки, вспоминая Вас,
и пью вино по пятницам в борделе.

20 июня 05

* * *

Поставь на любую из звёзд
всё, что за душой не имеешь.
Кто ж выставит в ночь на правёж –
подруга? жена? иль Камены?

Ни тех, ни других. Тишина.
Дробь пальцев и скрип половицы.
Взаправду ли жизнь так длинна,
чтоб Буг перейти за границу,

следа не оставив. Волна
плеснёт на прощание в спину:
«Я – почта твоя, чрез меня
открытки шли дочке и сыну.»

21 июня 05

* * *

В молчанье погружённые слова
не тонут по закону Архимеда.
В них отражается, дрожа, листва,
изогнутая лодочкой для света.
Смешать бы шелест с шёпотом моим
и приколоть капустницу печатью.
Тебе, стишок, без адреса сухим
листком желтеть и на ветру качаться.

28 июня 05

* * *

Как хорошо поставить точку
в конце аллеи летней ночью
тяжёлой дружбе и свернуть
обратно к чёрному бульвару –
его бензиновым угаром
свободную наполнить грудь.

Какая лёгкость в каждом шаге.
Не оттого ли на бумаге
выходит кругленький итог
немного сердцу странный, чуждый –
двенадцать лет недужной дружбы –
двенадцать строк.

4 июля 05

ВЕСЬ ВЕЧЕР ЛИЛ ДОЖДЬ…

Весь вечер лил дождь, и небо в царапинах молний,
и осыпался жасмин.
Ночь из кустов подступала с угрозой безмолвной,
из-за реклам и витрин,
чтоб в полчаса захватить телеграф и вокзалы,
мэрию, крепость, мосты,
парки, бульвары, скверы, аллеи. Все убежали.
В пленных один только ты,
словно хранитель герба и печати, и тайны –
сдали неужто свои? –
проспектом бредёшь под конвоем лип и каштанов,
слепят глаза фонари.
Шаг вправо – скамья, газон, подворотня и бросить
длинную строчку, горсть рифм?
Нет! сжав кулаки, идти на Восток на допросы
кровавой зари…

4 июля 05

В НОЧЬ НА КУПАЛУ

В ночь на Купалу, новая тетрадь,
не будем изменять
привычкам старым.
Ведь нет счастливей участи, чем рифмы собирать –
как камни Демосфен – косноязычным и картавым.

Пока на берегу через костёр
хвастун, лихач, позёр
щекочет пятки,
мы заведём неспешный, трудный, честный разговор –
душа навыворот и вышивка крестом заплатки.

Костёр наш посильней, щедрее рок,
наш болевой порог
всё понижая.
Нам не плести венки – терново-лавровый венок
нам впору на земле, но вся Земля стопе – чужая.

6 – 7 июля 05

ВРАТАРСКАЯ ПЕСЕНКА

Никого ни о чём не проси,
выпей стопочку сам, закуси,
проиграй первый тайм.
Пропусти и вторую. Весь матч
проиграй. После третьей поплачь,
если можешь, вратарь!

Ведь защита давно продалась,
в нападенье не ладится пас,
тренер – в мире ином.
Сколько можешь, ещё продержись.
Не медаль, а игра – тебе приз.
Отбивай же штрафной.

Если будет совсем невтерпёж –
на пенальти открыто пойдёшь
красной карточки для.
Да, боюсь, промолчит тот свисток.
Иль завязывать долго шнурок
будет чёрный судья.

7 июля 05

СОН В ЛЕСУ

Владу

О, как я спал!
под небом голубым
под говор девичий.
То, чем дышал,
тем, видимо, и был –
еловой веточкой.
О, как я спал!
близ речки у костра,
хмельной, под дождиком.
Во сне мне Пан
на дудочке играл
и корчил рожицы.
О, как я спал!
Как вслушивался в лес
всем телом, думая:
не исчерпал
ли я в душе – чудес
и хмель безумия?

10 июля 05

* * *

Смотри - какой сквозняк у Кушнера в стихах!
А у тебя накурено и пыльно.
Ну, кто захочет этот смрад вдыхать
в разводах застаревших мыльных.

Смотри – какой простор у Кушнера в стихах!
А у тебя вокруг ни сантиметра,
чтоб голову склонить, хоть впопыхах, -
в строку подсыпать сантименты.

20 июля 05

ШУТКА

Вот лежу –
недвижим –
взгляд в потолок
на диване я.
Подключён
к аппарату
поэтического
дыхания.

25 июля 05

ЧЕМОДАННЫЕ СТРОФЫ (1)

И.Д.

Этим летом прохладным,
коль с ума не сойду,
загибая рулады,
коим вторит петух,
то, за лысину взявшись,
как Мюнхаузен тот,
вырвусь – мокрый, озябший –
из полесских болот
на Восток иль на Запад,
да хотя б на Луну!
В этих строчках из завтра
я пускаю слюну.

Лучше нет адресата,
дорогая, чем ты,
чтобы вскользь и предвзято
с Брестом счёты свести.
Потому что, поверь мне,
то, какая ты есть,
вся – олицетворенье
пустоты здешних мест:
выше бульбы с бутылкой
ничего не растёт.
Как ребёнок пустышку –
пиит слово сосёт.

III

Каждый дом здесь – застава.
Всяк жилец – погранец –
потребитель – кидала –
бизнесмен – продавец.
Что ж, микроб ширпотреба
посильнее, чем СПИД.
Даже птица – не в небо –
в купол рынка летит.
Даже рыба – напарник
говорит – здесь клюёт –
на мотыль и опарыш –
только на бутерброд!

Коркой чёрствого хлеба
ты не будешь здесь сыт.
Что ж, микроб ширпотреба
пострашнее, чем СПИД.
Девки в бросовых барах –
где уж тут до стихов! –
под базар о наварах
молча пьют за любовь,
чтобы замуж: халатик,
журнал мод на обед.
Пацанам же – салатик
да на третье – минет.

Дорогая, себя не
узнаёшь в сих строках?
Что ж скрежещешь зубами,
что хрустит в кулаках –
не перо ль? Для ответа –
оплеуха? слова?!
Вряд ли чем-то задета.
Для меня ты мертва,
хоть жива. И ты лучший
потому адресат,
чтоб, без слёз оглянувшись,
не рвануться назад.

Что тебе моя страстность
да имперский язык?
Кстати, вот она – разность
в языках – нас двоих:
беларуская мова –
как русалочья песнь,
что для слуха мужского,
то есть русского, - смерть
в ручейках и болотах,
где твой шёпот и плеск
столь прекрасны, что в брод-то
без шеста я полез.

VII

Ничего, средь страстей я
вроде не потонул.
На манер Одиссея
уши воском заткнул.
Хоть и стар, катаракта
всё ж не застит бел свет.
Видеть странно мне как-то
место, где меня нет,
где поёшь и ликуешь,
и беснуешься ты.
Слаще нет поцелуя
тебе – дальней звезды!

24 июля05

ЧЕМОДАННЫЕ СТРОФЫ (2)

Василию Борисюку

Этот город как зал ожидания смерти.
Под колючею проволкой взглядов соседей
из борделя в сортир
я бреду, поминая всех тех, кто простил
много больше,
чем успел натворить. Но по смете
нет мне права на выдох «о, Боже».

Этот город как зал ожидания. Поезд
с опозданьем на жизнь, когда я успокоюсь,
подадут на перрон.
И по душу мою стайка белых ворон
кривоногих
прилетит, чтоб забрать в мегаполис
летописцев, шутов и убогих.

III

Чем, юродивый – я, откуплюсь на таможне?
Бранью, шуткой иль рифмой какой невозможной?
Не обол, но облом
подберёт мой таможенник под языком,
неудачник.
Ибо неизречённое – ложно.
Ибо смерть – это слов недостача.

Этот город как зал. Ожиданье. Томленье.
Это здесь двустороннее то воспаленье
любви я подхватил.
Но по расположенью на небе светил
мне светили
лишь одни за другими затменья.
Этот город мне суше пустыни.

В этом городе мне ничего ни оставить,
ни забыть. Так же как тебе, друг мой, восславить.
Потому что земля
здесь пуста. Здесь на клумбах горят цветы зла –
запах крови.
Сам себе ты – и Каин, и Авель,
но вернее, что жертвенный овен.

Вспоминай меня изредка на перекрёстке
меж Мицкевича с Пушкинской, где по геройски,
на свой страх и манер,
нашу бедную жизнь рвали в точный размер
наспех, в клочья. –
Как могли – берегли Брест-Литовска
крепость-речь от… от бомб многоточья…

VII

Я пришлю тебе весточку с белой вороной
иль строкой пред тобой пробегу электронной,
иль в эфире прямом
в твой сон выкачусь кубарем тем же шутом
на рассвете,
чтоб тебя рассмешить беззаконно
над тоской, суетой и над смертью.

27 – 28 июля 05