Дневник Тани Замировской, выброшенный морем на пляж «Аккордеонист»

20 августа. Сашу как-то странно скрючило. Левый глаз он носит не как обычно, в глазнице, а в кармашке, изредка протирая его «хустечкой для носа». «Срочно нужен отпуск», – сказал он и пошел покупать билеты на поезд до Одессы. Там нас должны были встретить Алиска, Белый Кролик, Машутка-дурища и морячка Олька со всеми своими родственниками – говорят, у них там дача на каком-то лобном месте.

21 августа. В поезде Шурик еще под Жлобиным умер. На его мертвую голову кто-то заботливо натянул простыню, отчего были видны только синие безнадежные пальчики, цепляющиеся за книжку про Энди Уорхола, написанную Энди Уорхолом. Я сразу поняла, что он умер: и что, не портить же себе тоску по дому, не лишать же себя моря, в цинковый гроб его – и в Минск, а я в Одессу, переживать случившееся. Для уверенности я пару раз ударила Шурика рюкзаком по лицу. Когда я вынула из его пальцев книжку про Энди Уорхола, Шурик воскрес и сказал, что ему снилась покойная тетя Лиля, говорила, чтобы опасался цыган и ласково моргала скальпом.

22 августа. На даче у Кыхов хорошо. Кыхи – замечательная, дружная семья, всего их человек сорок и они даже не все знакомы друг с другом. Морячка Оля смеется белыми зубами и рассказывает нам про то, что море – живое. Как будто мы сами не знаем – когда ночью в нем плавали, видели русалок, ведьмаков, кельтские огоньки, козьи морды и большие синие блюда, нежно фосфорецирующие от наших неосторожных прикосновений к воде. Светящееся море похоже на вывернутое наизнанку и накачанное тяжелыми наркотиками звездное небо. Звезды сыплются, как песок, застилают глаза и мешают отличать воду от воздуха. По-моему, купаться днем – занятие для маньяков и параноидов.

Место, где мы живем, очень милое. Полоска земли шириной в пару десятков нереальных метров, ломящихся под тяжестью моря с одной стороны и безбрежного лимана с другой. Если подняться на чердак, видишь воду с обеих сторон: зеленая и синяя, соленая и пресная, легкая и затягивающая, жидкая и вязкая. «Это дом на краю света» – написала Машутка гвоздем на столе, и как она ни была чертовски права, ее пришлось выдрать за то, что стол испоганила. Машутка – чудесный человек, но если бы она избавилась от некоторых дурацких привычек – засвечивать отснятые пленки, например, или снимать одну пленку четыре раза – она была бы гораздо безвреднее.

23 августа. Белый Кролик наловил мух и скормил их гигантским тигровым паукам. Было очень интересно наблюдать: пауки со свистом заворачивали мух в какую-то фольгу, целовали их в лобик и с какими-то скрежещущими воплями нежно высасывали им мозги. Когда Алиска и Машутка наловили креветок, я закопала Машутку в песок, а креветок выпустила в море. Надоело смотреть, как животные страдают.

Вечером поехали в Одессу, чтобы гулять там всю ночь и встретить рассвет, выползающий из моря. Одесса полна собак и котов. Кажется, хозяева города – это они. После часу ночи на улицы спустился совершенно прозрачный туман – казалось, что в городе никого нет. После случайно выпитой текилы мы увидели, как две собаки грациозно-фараонского вида танцуют что-то ночное и эфемерное вокруг мертвого богомола-альбиноса. Ветер шевелил его мертвые крылья, и казалось, что богомол пластически подпевает собакам. Через несколько минут собаки поняли, что богомол умер и начали его хоронить. Одна собака просто сидела рядом и о чем-то думала. Вторая рыла яму у обочины, как будто богомол погиб в бою. «Если бы мы выпили больше текилы, - -сказала я Машутке, – То было бы не так – несколько гигантских белых богомолов хоронили бы собаку, и это было бы настолько же реально, как ты, что мы видим сейчас».
«Одесса – как море, – ответила Машутка, – Ты закрой глаза и иди по ней».

…Рассвет наступил мгновенно, солнце вскочило красным неизлечимым прыщом, резко ударив по глазам. Ровно 14 собак, спящих в парке недалеко от нас, проснулись и начали судорожно встречать солнце лаем.

24 августа. Кажется, у всех галлюцинации. Надо было все-таки немного поспать. К Кыхам приехали еще какие-то родственники, которых сами Кыхи точно не знали. Родственники показали свои паспорта: они тоже были Кыхами. Мы Кыхами не были, поэтому мне, Шурику и Машутке пришлось переселяться за неимением свободного места. На счастье, бабушка Паша, соседка Кыхов, сдавала комнатку с двумя кроватками и гробиком. Переехали к ней. Машутка, дурища, не хотела ложиться в гробик, думала, что мы хотим ее угробить. Зря так Машутка -–мы почуяли, что это место самое привилегированное, вот и решили порадовать младшенькую, – сколько она, Машутка, в жизни-то доброты видела человеческой?

…Море штормит. Вместо того, чтобы в него погружаться и совершать поступательные движения телом, мы прыгаем на волны, которые сминают нас, как туалетную бумагу, проносят вихрем по прибрежным камням и выбрасывают, окровавленных, на изуродованный берег. Машутка раздробила себе коленку. Мне выломало несколько ребер. Свежеприехавшие Кыхи где-то раздобыли надувной матрас и с самого утра его надувают. Я решила подойти и сказать, что в нем дырка, но Шурик запретил. «Пусть развивают легкие. У них девочка на флейте играет. Ей это пригодится» – сказал он и бросился в волну, моментально забившую его ноздри терпким треугольным песком.

25 августа. Вечером мы с Кыхами пели песни. Кыхи – неплохие люди. Они подливали нам вино и распевали свои украинские мелодии. Мы в ответ глушили их белорусским рок-н-роллом. После этого что-то случилось с комарами – их концентрация превысила норму в сто-двести раз: на кубический метр воздуха приходилось около тридцати тварей. Комары были голодны. На шпроты, вишневый торт, картошку и украинский борщ они не обратили внимания и начали жрать Кыхов. Сожрав Кыхов, они принялись за нас. Перед сном я насчитала на себе 58 укусов. Серьезно. Из ран струилась какая-то желтая жидкость. Шурик сказал, что мозговая.

26 августа. Недоеденные Кыхи уехали. «Комары слишком жестокие, – сказали они, - Море штормит. Дерьмо случается. Нам не повезло с отпуском». Дача Кыхов опустела, заколоченные окна хмуро всматривались сами в себя. Мы написали письмо Ольке, которая заболела острым целлюлитом придаточных пазух носа. После письма звонили ей пару раз, но она как-то странно реагировала, как будто робот трубку берет и в микроволновку ее сразу же пробует запихнуть. Машутка тоже чем-то заболела, по всему лицу гребни повырастали у нее, да еще коленка раздробленная не то чтобы не зажила, так еще и гноиться начала, кишеть какими-то моллюсками, маленькими зелеными человечками и жуками-пожарниками.

Тетя Паша ходит со странными корочками на носу. То ли ее тоже покусали комары, то ли случилось нечто страшное. Ее муж, дедушка Степан, все время кричит голосом Левитана: «Слава советской кинематографии!!!» и «Ура, товарищи!!!». В ее огороде летают гигантские бражники, похожие на колибри – с длинными загнутыми клювами, похожими на плоскогубцы, и огромными безразличными глазами, из которых улыбается пустота. Шурик сказал, что это бабочка. Ну-ну, а бабушка Паша – это Уильям Берроуз.

Письмо Ольке

Дарагая Ольга!

У нас у дерэуне усе хорошо. Хромая Алевтина утонула в море. Уж мы ее кликали-кликали – не вернулась. Только протез к берегу прибило. Дедушка Игнат вымазал ногу гауном и очень расстроился – сел на крыльцо и засох. Маруська отыскала зубик, который потеряла прошлым летом. Танька-дурища нашши автограф слубоумного Сергуньки на чердаке. Уж ревела. Ревела.

Телефон звонит и день и ночь. А Феклушу помнишь? Так ее, сердешную, комар обглодал. Одни косточки остались. Бродит теперь по шпалам – зага-а-адошная. А еще у нас самоубивец завелся. Днем он – медуза а ночью – чайка. Арбуз он не ест, от чая отказывается, и все глазиком так: дерг! дерг! Клава с Петрусем на рельсах сидели, отношения выясняли. Что потом было – не ведаем, только Петрусь пришел удрученный и голову Клавкину принес. Голова-то глазищами лупает, все понимает, но сказать не может – легкие-то по ту сторону насыпки остались! Максимка приспособился из моря чашечки вылавливать. А на прошлой неделе мы зайцев ловили сеткой.

Вчерась у нас был банкет. Все приехали – и Пупырышкины. И Гузаковы, и Небейкопыты со всеми своими детьми: Кикой, Гыгрой, Прокуфячем и Габаритом, которого вчера забыли в духовке. Кормили нас червырями печеными, мочеными вустрицами да мачанкой из комаров. Тетя Люся как всегда славно нафаршировала котят. Ящерицы, хоть и пропеклись, все равно дергались и выбили Шурику зуб. Пили тоже знатно – вытяжку из шишковидной железы, горячую плазму. Настой из Перекатиполя и Покатигорошка, но белену тетя Люся в настой зря клала – Алиска взбесилась и Зайцу ногу отъела начисто. Заяц на нее не в обиде был: что нога? Нога – дело наживное, была она – и нет ее. Взял протез, что от Алевтины остался, и пошел, как завсегда. Глаз у него только вывалился. Искали полночи. Так по ноге не убивались, как по глазу.

А маленького Мишеньку помнишь, царствие ему небесное? Воскрес на днях наш Мишенька – такой же, как и был, только глазенки красненькие, носик пятачком и вместо рта- - трубка. Отдай, говорит, мое сердце. А трубка-то та самая, которую потерял дядя Федор 13 лет назад. Ему ее заместо прямой кишки еще в войну поставили. Он, когда напивался, бывало, дудел на ней симфонии и колядки.

Сегодня мы всех провожали. Машутку в Чечению приводили, а Афанасия только до колодца и довели – только пятки в дырке сверкнули, и поминай как звали. Лариска-егоза яичко нашла – и ну давай по пляжу катать – смеется, дурища, жабрами шуршит. А народ давится дядей Сережей – плохо его тетя Люся пропекла. Аютка рябая с шестого дома снесла чайничек с носиком, клептоманка паршивая. Вослед за чайничком пропала и дедушкина вставная челюсть. Приходила милиция, сказала, что видали челюсть в соседнем доме отдыха, там она двух пенсионеров умертвила и четверых младенцев. Отъелась, громадная, подступиться к ней нельзя. От Чиччолины грудь сбежала. Всей деревней ловили: загнали в море, там она третий день сидит. Чайки на нее садятся, а она в них молоком струменит. А тетка Маланья, дура старая, весь кокаин в борщ выбухала. И это уже не в первый раз. На прошлой неделе килограмма героина недосчитались – опять колхоз подвели. Приходил бригадир, ругался матом.

Но есть и хорошие новости. Аксинья слепая и Даздраперма кривая покорешались, целовались вчера на дюнах, бонбонки «женское счастье» кушали. Дядя Гриша на огороде срамной уд нашел, бычков на него наловил. Так и живем. Письмо тебе донесет Максимка-молчун, сын Демида Прыщавого. К письму прилагается низка фисташек, махорки пачка, а такоже баночка тунца.

С превеликим уважением и любовию

Танька-заика
И Санька Припадошный
26-08-2001

27 Августа. Кажется, бабушка Паша – это еще круче, чем Уильям Берроуз. Обнаружили, что призаборная часть ее безбрежного огорода, где якобы гнездятся сочные персики и безразличные, густые сливы, вся засажена трехметровыми кустами cannabis indica, марихуаны то есть. Шурик до вечера пускал какую-то светящуюся слюну и вспоминал, как отказался от молочка, предлагаемого ему дедушкой. «Вот, белорусские детки, молочка вам…» – говорил дедушка, наливая в кружку что-то зеленое и дурно смердящее. Эх, знали бы мы!!!

Этой же ночью, когда я кралась в туалет, я услышала доносящиеся из него странные звуки, пришептывания, лопотание, прихлебывание. Голос принадлежал бабушке. Она очень нежно, воркующе, с кем-то разговаривала. Наверное, со своими какашками. Похоже было на то, что разговор у бабушки продлится надолго – они чего-то явно не могли поделить и, похоже, выясняли отношения. Пришлось справить нужду около забора, заодно нарвав несколько веток и положив их под голову Шурику вместо подушки. Утром Шурик сказал, что во сне брал интервью у группы «Тигровые лилии», показывал кассету – в самом деле, на ней записано четыре голоса.

Комары жрут как не в себя. Если бы меня увидела мама, она бы подумала, что у меня ветрянка.

28 августа. Зря Машутка-то из гробика выселилась: сегодня ночью приходило за ней украинское привидение, скреблось в дверь, спрашивало по-украински, в полном ли мы там составе. Я хотела было сказать ей, что Машутка из гробика-то выселилась, но вовремя поняла, что как только призрак узнает о том, что гробик вакантен, нас можно сразу вычеркивать из вселенской летописи.

Запись в книге о постояльцах, сделанная Паулиной Егоровной Пох 28 августа 2001 году от Р.Х.

Эти дети сразу показались мне странными. Я уверена, что их разыскивает милиция. Наверное, украли чего, а теперь вот скрываются. На вид им нет и 16-ти, хотя они говорят, что уже заканчивают университет. Лучше марихуану от них сразу спрятать. Полиэтиленом что ли замотать, чтобы не догадались? А то ведь как разнюхают – прощайте, зимние вечера с чашкой горячего молока, прощайте, целебные ванны с конопляным корнем. Вообще мне ее посадить соседка посоветовала. Она же и семечко дала. У ней чего только не росло в подвальчике. Даже грибы были – белые, мелкие такие, как пузырики. Она их вечерами на кухне жарила, такой запах шел, что все дворовые коты сбегались под дверь и всю ночь рулады выводили. А вообще она спокойная была, никому хлопот не доставляла, лишний раз дверью не хлопнет, лампочку из туалета не выкрутит чужую. Да только Сонька не взлюбила ее и милиции сдала. Приходили, акт составили. А соседку после этого никто уж не видел.

На первый год, когда марихуана выспела, я стала ее деду своему в чай заваривать. Заприметила, что коли положу, так он и спит спокойно до самого обеда. А так, бывало, проснется средь ночи и орет ни с того, ни с сего: «В атаку!» или «Слава советской кинематографии!» Он же в молодости дворником на одесской киностудии работал. Даже в фильмах два раза снимался. Тоже дворника играл. Картуз ему тогда выдали, метлу новую. Он ее до сих пор как память хранит. Я все выбросить хотела — картуз уж моль пожрала, а он, ну как дитя малое, набычился. «Що, що!» — говорит, — «Не трожь картуза, старая, кривды мне не чини. Смерть, она все видит, все перед нею равны!» И глазищами так – луп, луп. Ну филин точно! Я и отдала ему картуз.

Детям белорусским я приготовила комнату с гробиком. Окна у ея аккурат на море выходят, да и мне со двора видать, что они там вечером творят. А в гробике чудно спится, сама знаю, сны там добрые – то бывает матушку-покойницу повстречаешь, а то вот Данилу-пузатого, что тем годом удавился, раз привидела. Гробик тот еще от прошлых хозяев остался. Говорят, на этом самом месте, где гробик теперь, княжну одну хохлятскую придушили. Еще в прошлом веке. Однако ж теперь она ночами к спящим является и говорит: «Здоровеньки булы! Ці всі вы в складэ?». Ей только и нужно, что услышать, мол все, матушка, иди к себе. Она и уйдет. А дети ж эти, белорусские, ни бельмеса на рідной мове не разумеют, всполошилися, и чуть не передушили друг друга ночью. Наутро я рядом с гробиком предупреждение повесила: «Можлива поява нудоти, блювоти, головного болю, сплутаности свідомості, судом, проносу, шкірного висипу, десквамаціі епітелію.»

Уж до чого худы эти ребята были, а белые, аки смерть, – ну сразу ж видно, ці наркоті, ці з кулоніі збігли. Я их персиками угостила, а они ни в какую есть их не хотят – волосата говорят, как мышь, не могем. Одне дыни трущили, будто век их не ели, не видели. Медузу зачем-то притащили – в чайник кинули. Она там и сдохла. Олэся ее утром нашла, вот визгу-то было. Олэся ж, она дурища – ей яшурку дохлую покажь, она и в обморок хряснется.

Дед мой тоже жалел их – говорил: «Отнеси, Паша, деткам белорусским молочка.» Да я к ним в комнату заходить боялась – у них там то младенцы плачут, то ветер воет, из-под двери свечение такое странное. А то просто дымок курится, сладкий, тягучий такой.

На пляже они странно себя вели. Нет бы намазаться грязью с лимана и лежать себе тихо, так они по воде скачуть, то русалку вылепят, то человека песчаного. И все у него, как у настоящего: и волоса под мышками, и глаза, и уд срамной. Да только выглядит – ну чисто утопленник. Нехорошая история с ними потом из-за этого приключилась. Толком, что было, того никто не знает. По-разному люди толкуют.

А то бывало, придут на пляж, соберут окрестных оборванцев и ну давай скакать перед ними, да кривляться, будто немота на них напала. А те со смеху покатываются, да на нормальный язык это переводят. То «крокодилом» у них называлося.

Замечала я также, что лазают дети на чердак соседской дачи. Свечечку там палять и что-то в блокнотике чертят. Вино пьють, а как напьются, то песни какие-то свои зачнут петь. Ну ничего не понятно, и голоса у них таки уж противны, ну хоть уши затыкай. Однако ж платили оне исправно и съехали в срок. Ничего после себя не оставили, ничего и у меня не взяли, только телепузик, что на зеркале наклеенный был, исчез, а наместо него – дырка. Да и марихуана, та что трехлетка, гордость саду моего, с одного боку вроде как пореже стала. Ну то уж дед мог пообскубать. Заприметила я – он ее вместо махорки пользует. Тоже потом спокойный такой, в туалете на сопелке играет али домики из лиманской грязи лепит. Я на него и не ругаюсь.

29 августа. Нам скучно. Море по-прежнему штормит. Вылепили из песка Боба Марлея, Мэрилина Мэнсона, всех Кыхов, Алиску и Белого Кролика, но всех скоро смыло прибоем. Дедушка напоил нас пьяным компотом. У меня сгорела задняя половина тела, от нее отваливаются куски обугленного мяса. Сбегаются собаки, Саша отгоняет их багром. Багор он взял на пляж еще утром, потому что к бабушке заселились киевляне, чей ребенок – сын Сатаны. Они об этом не знают и не замечают рожек у него на головке, но мы видели, как он приручил медузу-убийцу, похожую на ядерный взрыв. Мы убегали от этих монстров, как могли, если случайно сталкивались с ними в море, а младенец научил ее выговаривать слова: «Детонатор», «Кизил» и «Гиперкарма». Потом он заподозрил, что Шурик его вычислил и за завтраком пытался его уничтожить таким варварским способом, что я не могу перенести это на бумагу…это ужасно, просто ужасно…маленький же, казалось, бы, ребенок…так не должно было быть…

…Вылепили Аркадия. Назвали его так, посмотрев в книжке именин за 29-е число. Бабушка Паша, увидев его, орала, как ненормальная. Сказала, что такое уже было и что на пляже уже ЕСТЬ один Аркадий. Рассказала нам ужасную историю—

Глава из сборника «Легенды и предания Бугаза»

Легенда о песчаном человеке Аркадии, рассказанная Феофой Ничипоровной Вык, жительницей Лимана

Записано студенткой-практиканткой факультета филологии и этнографии Ольгой Хиль

«Что было, сама я того не ведаю, это еще моя бабка сказывала, а ей – ее бабка. Говорила, будто давным-давно тут вместо небоскребов, бутиков да гей-клубов между морем и лиманом дивный курорт был. И люди жили дружно в домиках – где в один, а где и во все два этажа. И чудные пляжи близ моря того расстилались. Пляжи там были с названиями разными. «Геолог» – тот каменный пляж, с минералами, сталактитами и сталагмитами. «Шахтер» – тот пляж угольный с пещерами да гротами, «Строитель» бетонными плитами покрыт, арматурами поутыкан, чтобы людям удобно было, как дома. Был и пляж «ассенизатор», да только, чем он был покрыт, того я не ведаю. А было еще такое место, что Дружбой звалось, дикий пляж, ничейный вроде. И приезжали люди туда отдыхать со всех концов Земли, жили в окрестных домиках, виноградик кушали, семечки поплевывали. И ничего на пляжу том необычного не случалось, разве баклан кому на голову нагадит, али собаку чью медуза загрызет. Только и всего.

Но одним летом странный случай в Дружбе произошел. Одна женщина приютила у себя деток-белорусов, пожалела чернобыльцев – мальчика и девочку. С той поры нет на Дружбе миру да ладу.

Детям тем спокойно на пляжу не лежалось – то в море залезут, то вылезут, то в горелки играться зачнут али младенца в песочек закопають. А одним днем вылепили оне из песку приморского человека. Мужчину. Ладный получился парубок: плечи в аршин, грудь горой, живот в кубиках, волоса под мышками путаются, уд срамной топорщится. Глазищи сами белые, а сами будто закатились, точно утопленника на пляж выбросило. Те, кто человека того видели, удивлялися – ну как настоящий получился. Наречен был песчаный человек Аркадием, потому как Аркадия в тот день именины были. Окрестили дети его, а сами ужинать побежали, время уж позднее было. А человек тот возьми да с земли поднимись, песок с него сыпется, а он знай себе идет. Пока человек тот до дачи дошел да насыпку железнодорожную перелез, дети уж и спать полегли, свет потушили. Аркадий прямиком к их комнатке-то и притопал. Один только мальчик не спал, комар-злыдень его одолевал. Когда дверь в комнату отворилась, мальчик так и сел от страха, ни слова вымолвить не может, ртом воздух глотает, будто девочку зовет, а изо рта ни звука не слышно. Аркадий ему рот рукой зажал, малец песку наглотался, неделю потом запором страдал. «Вы меня породили, вам и терпеть», — прошуршал песчаными губами Аркадий. Ссильничал мальчишку, всю кровать песком обгадил, кровопивец.
Наутро проснулся мальчик. Что было – сказать толком не может, в глазах будто песок насыпан, на зубах скрипит, и по полу дорожка песчаная тянется до самого пляжу.

Побежали дети на пляж, лежит там Аркадий, такой же, как вчера, только рожа вроде бы довольнее ухмыляется. Раскромсали дети ему головешку, ноженьки по самые бедра оттяпали. Притомились, домой ушли. Только заснули, тут дверь отворяется. Аркадий-то без головы, без ног, а на руках приполз. Волосья из морских водорослей на ем дыбом стоят, песок отовсюду сыпется. Мальчик прошлой ноченькой намучился, спал беспробудно. Нехорошее дело Аркадий над девочкой совершил. На спину ее повалил, песком засыпал так, что ни встать, ни вскрикнуть она не смогла. Только утром в себя пришла, исцарапанная вся, в волосьях песок, во рту ракушки.

Снова побежали дети на пляж, растоптали Аркадия полностью, один уд срамной у моря лежать остался. На третью ночь дети спать вместе легли, чтобы не так боязно было. Только свет погасили, стук в дверь, грохот. На пороге— уд срамной. Один, в темноте дорогу нашел, гусеницей полз, по шпалам скакал, едва товарняком его не переехало. Что дале было, того никто не ведает. Утром милиция выносила из комнаты облепленные песком трупики детей.

С той поры в последнюю декаду августа во время полной луны вставал из морского берега песчаный человек Аркадий и шел в Дружбу. Потому в тот поселок туристы ездить перестали. А как Аркадию забавы не стало, он в Одессу перебрался, где людей поболе. Там его часто увидеть можно, нужно только у местных спросить, где пляж «Аркадия».

* * *

Чтобы проверить ее подлинность, мы перешли шоссе и постучались в первый попавшийся домик у лимана. Там тоже жила бабушка. На наш вопрос про Аркадия она рассказала историю, немного отличавшуюся от версии бабушки Паши.

Рассказ бабки Манюни с Той Стороны Лимана в смутной литературной обработке студентов журфака

Бабка Манюня принесла кофе, присела на плохо склеенную табуреточку и игриво уставилась на нас мутным глазом, похожим на петушиный. Саша деликатно прокашлялся, стараясь не моргать. «Вижу, что вам интересно, отчего у меня один глаз», – мстительно сказала бабка, царапая наждачной пяткой табурет. «Расскажу, расскажу, детки»… Она погладила коричневатыми подушечками пальцев мокрый от моря диктофон и начала мерно, монотонно, подобно четкам перебирать переливы слов, обжигающих, как мутный, песчаный кофе, как душное солнце, испачканное в дорожной пыли – мы вспотели от ужаса, но отступать было поздно.

…В 91-м году это было. Смутно тогда было в воздухе и небесах, Форос через море полыхал красным заревом, и чайки человеческими голосами иногда говорили. Приехала к бабушке Гуле, соседке моей, подружке давней, парочка отдыхающих, деток молодых. Представились студентами театрального училища – а Гуля сама в молодости мечтала артисткой стать, расклеилась, имбецилка старая, подарила детям все фотографии Любови Орловой, что мы с ней вместе фломастерами раскрашивали в молодости, да еще дала им ключ от кладовки с маринованными кабачками. Когда они лазили на мой участок за крыжовником, я смогла их рассмотреть: девушка (ее звали Ирина) была толстенькая, но очень миловидная, со смешными черными кудряшками и розовой улыбкой. Мальчика звали Степанушка, он был неразговорчивым, чернобровым и каким-то дождливым, от него пахло озоном.

Дети развлекались, купались в море, распугивали визгом креветок, целовались в зарослях дикого подсолнуха и лепили из песка лавинообразные, тяжелые замки, похожие на торты «Наполеон». Степанушка смотрел на Ирину прищурясь из-под темных очков, представлял ее мамой и тихо смеялся своей глупости.

29 августа ребятишки решили слепить Песчаного Человека. Извозялись в песке, как ящерицы, глаза себе запорошили, весь пляж перекопали, как археологи – зато человек удался на славу. Я тогда шла по прибрежной полосе, как обычно, с баулом рыбным, кричала: «Ха-а-алодное пиво! Ме-е-ортвая рЫЫЫЫба!», я так завсегда хожу, каждое утро. Смотрю – батюшки – утопленник! Весь в песке, как краб, глазища закачены и водоросли ужо изо рта лезут, как ребятишки малые. Тут-то Форос за горизонтом и заполыхал, да чайка пернатая, мимо пролетая, сказала: «Выкинула бы ты, Параскевна, самовар. Как бы он беды не наделал». Перекрестилась я – а толку-то? Мощные, мускулистые ноги, впалый, но крепкий живот бронзового цвета, да еще голый он был, как цветок полевой неприкрытый. И форма черепа, как у идиота.

Подбежали детишки, смеются. «Утопленничек, – говорит Степанушка, перекатывая во рту карамельку, – Вот, выбросило», – и валится на песок, корчась коростелем степным.

«Тетя Манюня, не бойтесь, – говорит Иринка, – Это Аркадий. Мы его из песка слепили. А Аркадий – это потому что у Аркадия именины сегодня. Мы его окрестили как положено, молитву над ним прочитали, ну, чтобы как по правде было», – и хохочет, дурища, слюной брызжет. И по глазам видно, что это она. бесстыдница, этому Аркадию срамной уд вылепила – даже мне, старухе, смотреть приторно.

Я-то знала, что над песчаными Людьми ни молитв читать нельзя, ни песен петь, а уж если христианским именем кого окрестить – можешь считать, что и не рождался. Жалко мне деток стало, дала я им рыбу бесплатную, пришла домой да на ночь щеколду-то задвинула.

Ночью встал Аркадий, луне поклонился, как матери. Пришел Аркадий в огород к Геле, потоптал персики упавшие – темная, иссеченная ветром фигура исчезла в окошке, где спали на тесной кроватке детишки. Утром Иринка была потемневшая, мрачная, Степанушка поддерживал ее под руки, утешал, говорил что-то про домик с садом, а девочка жалобно плакала, из ее глаз вырывались какие-то темные виноградины. Степанушка в сердцах попрыгал по Аркадию, который все так же лежал около волн, врезаясь закатом глаза в горизонт. «Не надо, Степа», – каким-то чернильным голосом сказала девочка, – «он просто был на него похож». Я могла сказать им правду, но ко мне летом сын должен приехать, я хотела его увидеть. Сами понимаете.

Следующей ночью Аркадий приполз на руках. Половина его тела была разрушена, он полз через рельсы долго, мучительно, поэтому топтанием персиков не ограничился – повырывал у забора всю Гелину коноплю – Геля потом всю зиму голодала. Он долго возился с оконной задвижкой, потом рассыпался песчинками, просочился сквозь стекло, как облако пыли. Наутро уже Степанушка был неузнаваем. Он почти не ходил, его шея была иссечена песком, губы запеклись – у Аркадия были зубы из ракушек. Утром дети разрушили его до основания, прочитав над ним какую-то свою, придуманную и наивную молитву. Осталась лишь небольшая горка песка – Иришка, дурища, про срамной уд забыла, который она вроде как для смеху вылепила.

В следующую ночь им не до смеха было. Срамной уд шутя переполз через рельсы, перекопал червем ненасытным ведь огород и, проломив фундамент и хлипкие доски, триумфально ворвался в комнату к детишкам. Наутро обое были синие, почти не разговаривали, как-то хрипло смеялись. Я пробовала поговорить с ними, но Геля запретила. «Не надо, – говорит, – Им и так мало осталось». Мои глаза наполнились слезами, и я пошла домой. Когда я переходила рельсы, я споткнулась о кучку песка, упала и выбила себе глаз. Вот и вся история, детки. А Аркадия потом еще много где видели – говорят, глаза егоные до сих пор по пляжу ползают, тело себе ищут.

Записала Таня Замировская

Эта история убедила нас, что Аркадия надо срочно разрушить до наступления темноты. Когда мы побежали к морю, там была буря. Страшная. Песок врезался в лицо так, что хотелось умереть. На месте Аркадия была яма, от нее к морю шли неуверенные, как будто пьяные следы. Зря мы его крестили-то…

…Вечером ходили на базу «Нефтяник», ели курицу в китайском ресторане. Кажется, куриц они взрывают. Во всяком случае, поданные нам ломти сала, в курице явно не присутствующего, явно были сгенерированы в ходе какой-либо варварской химической реакции. Потом мы попили кофе на базе «Сантехник» и купили жидкость для отпугивания комаров. Намазались ею и попробовали скинуть куртки. Комары в самом деле пугались, они жрали нас как-то испуганно, с вытаращенными от ужаса глазами. Но жрали. Страх и голод, оказывается, не нейтрализуют друг друга. Купили два литра вина, пили их на чердаке Кыховской дачи. Рассказали друг другу какие-то страшные вещи. В окно видели у моря Аркадия и соседского младенца, они гуляли, держась за ручки и что-то обсуждали, глядя на звезды. Наверное, искали Малую Медведицу.

30 августа. Чем классно быть на море? Оно лишает тебя контекста и тем самым сбрасывает с тебя балласт, ты становишься то ли собой, то ли пустотой. Нет привязок к газетам, группам и друзьям (они снятся, но сны можно научиться забывать), пишется и думается о совершенно простых вещах, никаких концепций. Я сказала об этом Шурику.

–Надо потом написать про мебель, на которой умирали люди, – ответил он. До этого он часа три пытался что-то сказать, но я так ничего и не поняла. Может быть, бабушка Паша зря выращивала каннабис?

Младенец, к нашему несчастью, остался жив после встречи с Аркадием, распял на стене дома довольно большую куклу с закаченными глазами, взлетел под потолок и начал скептически на нас смотреть. Мы сделали вид, что ничего не заметили.

… Нам надо уезжать, пора прощаться с морем. Море сегодня было спокойным, как мертвый комар, которого мы три часа вынимали у меня из глазницы. В нем плавала тихая, умиротворенная медуза-монстр. Не та, которую обучал младенец – та уже выучила несколько несложных фраз и кричала их на рассвете. Наша медуза была размером с мусорное ведерко, синюшно-фиолетовая, многослойная, с бордовым шлейфом и тугой шляпкой, вокруг которой роились мальки. Мы созерцали ее около часа. Потом решили вылепить Амалию. Чтобы Амалия не пошла за Аркадием, мы не лепили ей ног, сделав ее русалкой. Амалия получилась красавицей. Мы хотели ее окрестить, но чтобы это сделать, нужно было изгнать из нее дьявола – ведь русалки изначально нечисты. «Дьявола не изгонишь просто так, – сказал Саша, – Ты «Охотников за привидениями смотрела? Его нужно вогнать во что-то». Мы вогнали дьявола в медузу и окрестили Амалию. Медуза тотчас же сожрала всех мальков внезапно появившейся челюстью. Море опять начало буянить. Пошел дождь. «С дьяволом не шутят» – сказал Шурик. «Мы не шутили, мы серьезно», – ответила я.

…В дорогу бабушка Паша дала нам персиков. Персики были покрыты какими-то спутанными чернявыми волосами, секущимися по всей длине. «Странные у вас персики, бабулька. Волос на них многовато», – сказала я. Но тут дедушка, шамкая челюстью, принес нам компотика на дорожку и дальше мы ничего не помним. Разве что младенец с Аркадием нам потом долго снились, из чего мы сделали выводы, что перед окончательным отбытием мы с ними все-таки повидались. Но чем мы занимались и о чем мы говорили – понятия не имеем. И еще Амалию жалко. Как она там, без ножек?… В море не поплыть, хвостом не всплеснуть – там же дьявол в образе медузы. А на пляж не поползти – там Аркадий себе жену очередную высматривает. Так и мыкается она, родимая душенька, меж воздухом и водою, той стороной и этой, жизнью и смертью – кто виноват?

 

© Алесь Рымкевич, Татьяна Замировская, 2003