Владимир Глазов
ИСПОДСТИШКИ
ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ
Перо, бумага, пистолет,
свеча, винище.
С тоской бредет в сортир поэт,
считая тысчине карточного долга, не
за волокитство.
На то и Север, Шаганэ, -
занять, напиться,подраться и с похмелья петь
сор, что ли, поле,
луга, осоку, се… терпеть
раскаты боли,попыткой ревности терзать
себя и Бога,
пейзаж закапывать в глаза
с дрянной дорогой-иллюзией, что выше правд
и чище веры.
Подчас кастальской влаги хлад
ломает вены,в крови чернила намешав
не по рецепту,
и пьешь в мороз на брудершафт
со Смертью, цепкихее объятий не страшась,
поскольку чудных
мгновений непрерывна связь
в мышиных буднях.СКВОЗЬ НЕМОТУ
ВЫКЛЮЧИВ СВЕТИЛЬНИКЖизнь обрела стабильность.
Правильные черты.
Старческую стерильность
порядка и нищеты.Раньше ты сбрасывал: крошки
на пол (теперь в ведро),
одежды и суперобложки
в столичных метро.
Не ведал ни вилки, ни ложки.
Нож – под ребро
узнал на ночном перроне –
помнится яркость звезд.Жар-птицы перо? Вороны
той, что сидит на балконе –
сама предлагает хвост.Раньше – валился с ног.
Теперь – отходишь ко сну.
Жизнь затяну…
* * *Уже ничего не случится,
поскольку так сердце стучится:
размеренно и не спеша.
И дышится как-то с украдкой.
За толстой и грубой подкладкой
тяжелая дремлет душа.Прохожие в страхе невольном,
Увидев ее непристойность
как ветер подует, - бегут.
Но страшно и мне застегнуться –
задену и может проснуться.Куда мне бежать?
* * *Забудь, забудь, забудь свой дом,
свои привычки,
что оставляют нас с умом,
когда кругом – столбом – вверх дном.
Сядь в электричку:смятенья медленного чад
в окно. Баюкай
у сердца, как младенцев, в такт
вину и скорбь живых утрат.
Прими с разрухойлюбовь к развалинам, чей дар –
твоя свобода
от них, с тебя не взявших дань.
Им посвяти дорогу в даль,
сняв скороходы.
В ЛЕТНЕМ ПАРКЕ
А. Л.
В летнем парке на рассохшейся скамейке
между озером и бывшей танцплощадкой
вспомни детские игрушки и линейки
школьные с начинкой кисло-сладкой
вплоть до прошлых жизней , до рожденья
первого с тем выдохом счастливым.
Судороги саморазрушенья
Отступают пред твоим мотивом
колыбельным. Голосом с хрипинкой
заговаривай поползновенья трещин.
Мир мне возвращаешь, без запинки
все его перечисляя вещи.В летнем парке на рассохшейся скамейке
вечереет чуть быстрее, чем в округе.
Здесь была, мне помнится, лазейка
в будущие горести и муки.
Так давай опять кружить по парку
в сумерках, смеясь, навстречу бедам.
Я смотрю в ладонь твою, шпаргалку,
жду змею, крадущуюся следом.
НА ВАРШАВСКОМ МОСТУНикогда, ни за что, вопреки – ты уже не уснешь,
пусть трещит на полесских болотах полярная ночь,
пусть погаснет весь свет – так и будешь стоять на мосту,
бесконечно жевать потерявшую вкус немоту.
С твоей прожитой жизнью, со змейкою страха в груди,
на тот берег тебе, огрубевшему, в век не сойти.
Как качается мост, как бетонные мышцы дрожат,
так легко оттого, что уже не вернуться назад.С новым домом, старик! Переменная облачность – та
идеальная крыша – пребудет с тобою всегда.
И да будет твой мост на ветру уходить из-под ног,
чтобы к жаркому сердцу по телу струился озноб.
И земля, и вода оттолкнули тебя пришлеца,
небеса не разверзли врата в голубые леса.
Разрывай же уста нараспашку. Твой раненый крик
все равно не столкнет наскочивший на мель материк.Не скупись на слова, ибо чем расплатиться за боль
изнутри, что ни день, возводящей суровый собор,
ты сквозь щели глядишь на взмывающий кабриолет,
он, мгновенье спустя, волочет на буксире рассвет;
потянись и достанешь рукой. По-над черной рекой
белый кабриолет превращается вдруг в золотой
и летит, поднимая росу, разливая сквозняк,
только теплые, сном запотевшие окна звенят.Да, за голод и холод, за голод, и холод, и мрак,
за бессильную нежность, что держишь в холодных руках,
ничего не подать в твою чашу бездонную. Нет
ничего, что бы взял, кроме точно таких же монет.
Помаши ей вослед. Она в золоте мчится на юг,
воспаленная скоростью юность: восторг и испуг.
Удаляется юный, всю ночь улыбавшийся Бог,
а напротив садится с пожитками бомж.
ЗАРИСОВКАВ обе – на проспекте - кастетом
воротят скулу и судьбу.
Напротив в кафе за обедом
никто не прикусит губу.А мимо в костюме, пошитом
по моде, весь нега и лесть –
грядет заражающий СПИДом,
разносит Благую Весть.Блядей вдоль церковной ограды,
грехи отпустив, развели.
О. Герман при полном параде
с ухмылкой командует «Пли!».И глушит разборка крутая –
дела воротят пацаны
близ крепости – глас Левитана
и такты «Священной войны».Малыш со счастливой улыбкой,
весь грязный, в объятия к той,
что лупит толстенною книжкой,
лишь буквы краснеют «Толстой».И ничего не меняя
внизу, достает до небес
пугающе неземная
птичкина песнь.
* * *
Другие флаги, но все так же речи
невнятны, серые костюмы
на госштандартах. Молодые люди
растут в пробирках одиночеств или
слоняются без дела в кланах
себе подобных клонов.
От греха,
по меньшей мере, одного Овечка Долли
избавила. Остались нам
вино, стихи – не так уж мало.Нажав на клавишу, я пью вино
с Нероном и Петронием. Сверкают,
чертог разврата освещая, перстни,
браслеты и глаза гетер; тигренок
разлегся на медвежьей шкуре близ
хохочущего до беспамятства Нерона.
А мы, пока сочится кровь из вен,
Друг другу наперегонки читаем гимны.
И, умирая, я сжимаю «мышку»,
но смерть не выключается…
* * *
А. Ч.За тем и говорю тебе «прощай»,
что звездами проклепанный столь жестко
твой мир не рухнет, не прольется чай
на босу ногу – ты не обожжешься
ни словом, ни царапиной… Снежок,
как яблоко, с твоей щеки кровинкой.
Я ел сей плод, и предвещал мне сок
твой хлад и жар, и сладость, и невинность.Мгновеньям ты одалживаешь плоть.
Легка, послушная пучине Рока,
ты вдохновеньем больно уколоть
слетала на руки. Азарт, тревога
дремавшие, тобою пробудясь,
так возносились вслед природе женской
за облака… И в этот самый час
бросала там - в припадочном блаженстве.И выдох выгонял прямую речь.
Я с ужасом не узнавал свой голос
и безнадежно тщился уберечь
то человеческое, что боролось
еще во мне, еще просилось жить,
отчаивалось, маялось, резвилось…
Но ты приворожила ворожить
и хлад, и жар, и сладость, и невинность.МОЛОЧНЫМИ ЧЕРНИЛАМИ
(Ответ В. Б.)
Миссия невыполнима. Не-
Выполнима?!
Вешай топор – так черно в стране
в клубах дыма.
Выдох – прямая речь. «Не дышать!» -
орет флюрограф.
Или кто он – вечный, поди, шах.
Знак: апостроф –
не полумесяц ли над строкой.
Может, вязью
Сливочно-приторной, нефтяной,
язык завяжут.
Так что пиши по асфальту росой,
дымом по звездам
за тех, кто выморочен косой
мелиорацией мозга.Але, здаецца, прап‘ юць з пакут
тыя ж зоркi. Ва усялякiм разе
словы хавай, бiлет ды маршрут:
з гразi ды у Празе.
ОТРЫВОККуда деваться в городе зимой?
Метель, погрязнув в нишах новостроек,
за воротник вам сыпется трухой
и колется. Зайдешь в кафе – за столик
не хочется. Кивнешь знакомым
в кружке за вечным разговором:
кто с кем, когда, и где, и как.
Ты сам такой же – безутешный,
безгрешный ветреник поспешный.
И пьян, и наг.Лети метели в зубы. Пусть она,
сглотнув, подавится душою костной
иль, если не тяжка твоя вина,
подхватит и вплетет в густые космы,
швырнет с размаху чрез границы
счастливца, баловня, ленивца
к столу единственного друга. Он
застыл над бездной вдохновенья…
срывается… А ты к кофейне
уж возвращен!Стоишь в параличе сомненья, дым
Отечества бензиновый вдыхая:
воспоминаньям длинно-шерстяным
предаться иль искать в ночи Бабая,
или свалиться снежным комом
к ее ногам. Она лишь словом,
улыбкой заражает вас
летальным вирусом бессмертья.
Что, кроме черствой корки сердца,
взамен подасттвоя невольная рука? Издалека
с восторгом наблюдай ее восторги.
Не так ли скованная льдом река
течет, дыша чрез лунки. После стольких
забав, надежд, страстей, влечений,
измен, потерь, утрат, лишений,
иных Божественных даров –
прими последний искус скучный:
космическое равнодушье.
И будь здоров.Еще сквозь арки кашляют дворы.
Вот дом, где я взрослел, дичал. Печален
Мирок мой был. Как отзвук той поры
мороз трещит по швам бетонных спален,
бежит по венам…
ТРИ ПРИЗРАКАНу что, участковый глашатай,
закусочных, парков и клубов,
настой валерьяновых истин
прописывай жаждущим на ночь,
снотворный нектар дай им с мятой
любви безъязыкой, беззубой,
прогорклое маслице мистик
топи в жидкой каше сознанья.Ну что, сноб, домашний профессор,
привыкший бытийствовать в верхних
коньячно-табачных и книжных
слоях, так сказать, атмосферы,
ты двигаешь рюмки, как Мессинг,
бессонниц кофейный подельник,
все тащишь на холмик булыжник,
заказанной кем-то химеры.Пока ты поверх светофоров
летаешь, кипишь на собраньях,
пока в темноте – днем ли, ночью –
на кухню крадешься по стенке, -
ты видишь сквозь гул разговоров
густую завесу молчанья,
ты слышишь холодной, проточной,
чужой в себе крови струенье.
СКВОЗЬ ЗУБЫ* * *
Умирать, погибать каждой ночью в своей деревянной постели,
остывая под вой промороженных тундрой ветров,
чтобы когти и шерсть отрастали, глаза голубые зверели.
Поутру пробуждаться под скрежет, и грохот, и рев
незнакомого сердца с могучим, нахрапистым вдохом:
SOS срывает антенны, граница вибрирует взлом. –
Только так мне и жить наравне с белозубой эпохой,
где флажки расставляют дантист, окулист, психиатр-костолом.ОТДЕРНУВ ШТОРУ
(сонет)
Когда тебя выселят из
всех книг записных, телефонных,
ты солнца крутой компакт-диск
вруби на всю мощность, - невольник
безделья, излузганных слов,
чувств мелочных злой перекупщик.Общенья слюнявый подлог,
под водочку жиденький супчик
грешков самопальных, разврат
до пояса, пресный салат
беззубых – в щеку – поцелуев:корежится в чреве огня
протухлая плоть бытия.
Весеннее солнце пирует!
РЕПЛИКА (В СТОРОНУ)Ю. и А. Суворовым
Пока по мостовым
февральский ржавый дождь
рассеивает дым
грядущего и дрожь
мгновенья – не унять
нам собственную. В глушь
и топь объятий смять
бес-плотность наших душ
нет жарких одеял,
тем более – угла.
И что бы кто терял,
когда бы зеркала
не обещали нам
самих себя, сирот,
кочующих к местам,
где нас никто не ждет.Нет жарких одеял.
Нет ротшильдов таких,
кто б скупость чувств менял
на трепет, боль и крик,
на ложь и жар ночей,
которых меньше, чем
дней, сморщенных тоской,
засыпанных песком
часов, минут, секунд,
что оползнем бегут,
взимая с нас оброк –
до смерти сжатый рот.
* * *
О дом мой! Склеп! Не помещаюсь в полный
рост. Вещи и книги гонят вон.
Жир откровенности (чей – уж не помню)
чадит. И не развести огонь.Холодно. Черви воспоминаний всюду.
Записки, письма, любовный хлам.
Впившийся в ногу осколок посуды
кровотычет: когда-то ты самбыл расточительно счастлив – что плохо
лежало брал всяк, кому не лень.
Но нет верней, чем немота, залога
для черной души на черный день.
* * *Наших дружб бессердечная тяжба,
прорезиненных трахов безнал.
Причащения сладкая такса,
я ее с кофеином смешал –
вот и бодрствую в некой пещере.
Ожиданье творит чудеса:
измеряет измором неверья
равнодушие гордеца.
ЕЛЕНЕ
А. Ч.
Я ключи потерял и забыл дорогу.
Сосчитал цыплят и сжигаю листья
своих юных дней, а жрецу и пророку
отдаю золу, что ещё дымится.
Круг замкнулся. Вернувшись домой, к истоку,
я кормлю из рук журавля с синицей.Проскрипим же во славу хрущоб-развалин.
Проведём смычком по тугой аорте
вслед безжалостной страсти. Картонных спален,
как одежды, стены срывались к чёрту,
и толпа напирала со всех окраин
запивать хлеб кровью высшего сорта.Обнажённые граду и миру, цену
заломив себе раз, наверно, во сто
на невольничьем рынке Судьбы, ты – сцену,
я – скупой – необитаемый остров,
озираясь, искали. Твой путь измены
был короче многих других к помосту.Что ж, аншлаг вдохновлял. Купаясь по локоть
в славе, видела – как крючились лица,
как рвалась со слюной прокисшая похоть
из партера – напрямик – за кулисы?
Да бы не задохнуться и не оглохнуть,
я сослал себя на восток – в столицу.Я засаливал раны в слезах, лизал их,
согреваясь в стылой берлоге болью,
запивал километры разлуки в залах
ожиданья чуда-нибудь, хоть бомбы.
Завещал же нам Оден в своих скрижалях
выбор между смертью или любовью.Как же ты фанатично смирилась Року!
Вот и ропот, счёт мой и вопль к обоим.
Но уж лучше столов и постелей крохи
втихаря сгребать, промышлять разбоем –
чем собой унавоживать грунт эпохи
белозубой (если чего-то стоим).Нынче в моде цитаты, цацки со звоном,
алкоголь с соплями в печёнки ближним,
холостые мужи холостым патроном
на миру блефуют в рулетку с жизнью.
Так что низкий поклон мой грядущим клонам.
И дуэль смешна из-за бабы в джинсах.Стоп! Коль петь – то любовь, звездопад, погоду,
стол с закуской или декрет тирана,
только чтоб равнодушью не дать исхода
на тебя смотреть с пустотой барана
из пословицы, чтоб, не смотря на годы,
не сшивалась им, равнодушьем, рана.Да, видать, не судьба. Не воды, но крови
утекло настолько – хватило дважды
в эту реку войти и сухим – не скрою –
весь я вышел, так же горя от жажды.
Не тебе утолить её. Пусть же Троя
не падёт твоя, как сдалась однажды.
НЕЧАЯННОЕЮ.
* * *
Нет, не мне по субботам из вашей избы
сор мести, а тем паче – судьбы,
ибо сам – по ночам, по заборам – вором
через окна души – напролом! –
к телу – сквозь бытовуху, непруху и голь.
Собираю по капельке боль.
И в соленых ладонях шлифую алмаз,
и под сердце кладу про запас.
Только тем и живу, хотя нищ, наг и пуст,
промышляю брильянтами чувств.
Обладатель ночных площадей, пустырей –
ключ ищу от своих же дверей.
ЖИЗНЬ В ПОДДАВКИ
Личных трагедий хватит
на полторы строки.
Стихосложенье – фарта
игры, жизнь в поддавки
случаю, чувству, рифме
той, что порой за край
в бездну толкнет надрывно
душу – и пропадай
в горних созвучьях, кручах.
Розой горит откро-
вение, чтоб, измучив,
слов пролить серебро.
Бред обжигает губы.
Смейся, рычи, ликуй!
Ведь не спасет – погубит
нежностью – поцелуй.***
ИДИЛЛИЯ
Ю.
Мне б в твоих чайных сумерках,
как сахар, своё безумие
тихо себе помешивать
да называть без умолку
жизни обычной мелочи,
все с бахромой, с оборочкой.
Ты, разложив их по полочкам
с женским чутьём и опытом,
ночь напролёт, с иголочкой,
белою ниткой штопаешь
бязь бытия протёртую.
А я кипячусь: «Да к чёрту их,
дыры эти, зияния!
Нам эту жизнь матёрую
не обмануть, любимая.»***
ПОКА ТЫ СПИШЬ
Ю.Что за ресничной ширмой сна
скрывается? Каким приливом
метелью скрытая Луна
грозит подушкам и перинам,
скопившимся в углах вещам
и не доигранным игрушкам?
Дорожки света по плечам
от фонаря бегут, веснушки,
как звезды, зажигая на
лице, расслабленном улыбкой.
И сбившаяся простыня
к ногам, как сахарная, липнет.Штурмует войско крепость. Дом
пластмассовый достроен. Вещи
висят в шкафах. А за окном
рассвета первый луч, разведчик,
на ощупь и цепляясь за
антенны, провода, карнизы,
сквозь стекла шепчет за глаза:
«проснись же, милая, проснись же».Метель осыпалась. Ослеп
фонарь. И сонм лучей посыльных
тьму крошат – сна насущный хлеб.
И кукарекает будильник.***
ИЗ МЕСТ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Ю.
Он выглядит точь-в-точь острог –
моих прогулок четырех-
угольник: по Московской,
с Советской выйти на бульвар
по Пушкинской – о самовар
кипящий рынка кости
погреть. И думать ни о чем.
Верней, о том, что заключен
в огромный мир разлуки.
Здесь льдом молчания уста
охвачены. И темнота
в глазах. Мертвеют руки.***
ЗВУКОВОЕ ПИСЬМО
Как живется тебе без срочных
писем – в руки –
где бы ты ни была,
на каких бы окраинах темных
души
ни скрывалась,
сжимая в ладонях холодный источник
одиночества – сердце.
Земля
так, должно быть, мала
для бездомных.
Я повсюду
за тобой поспевал, чтобы резаться в кровь
о края твоего равнодушья
и застенчивой нежности
в выборе слов
перед дверью
на ушко.
Я шепчу
сквозь замочную скважину.
Мой
завернувшийся в трубочку
шепот
удлиняется
в вой.
И настолько
тесна преграда,
что, просочившись
«люблю»,
застревает «прощай».
ИТОГОГУЩА
(после интервью)Насте Мантровой
Заложник разболтанной в сумерках речи
сквозь ситечко пульса процеживал молотый,
остывший, но ставший с годами лишь крепче
настой кофеиновой юности. Золотомолчанья пожрала инфляция горя.
Кредит одиночества мною не выплачен.
Даю петуха? Выбиваюсь из хора
мычащих согласных, над Бугом и Свислочьюкартаво и сипло каркая, охая?
Даст Бог, не совру я ноту высокую,
не надорвусь на заоблачной теме!Чем выше летишь, тем боль от дыхания
сильнее всемирного тяготения
и – невозможней паденье.***
НОЧЬЮ ПО ПУШКИНСКОЙ
Затем, чтоб последнее слово
не вымолвить – не проболтаться! –
так маятно и бестолково
мне жить, бесприютно шататься
от гордых развалин до диких
бетонных полей новостроек
и собственной жизни улики
подбрасывать главным героям
моих мелодрам и истерик,
что прожиты начерно только.
Я чувствую: щёлкают двери
замком за спиной, как двустволка,
и навзничь лечу со ступенек,
убитым иду через площадь
к бульвару – предать за бесценок
шпане безымянные мощи.***
Я с детских лет творю толковый
карманный пустяков словарь.
С рождения щипцами скован,
я все ж заполучил грин-карт
во все широты-палестины,
в подвалы и дворцы столиц,
в семью с горошиной в перине,
в купе безумных проводниц
тех поездов, что по запасным
путям летят равно куда.
Не по ладоням, по запястьям
науку точную гадать
я постигал у них. Но тщетно.
Урок – не впрок. И всяк намек
любви просоленной бечевкой
не заживающие в срок
кромсал и душу мне, и сердце,
так что не сдать их в «second hand»
природы – клочья, тряпки эти –
пусть и за мизерный процент.Мне все одно: в каких пределах
и с кем не связывать двух слов,
бежать – чувств выспренних подделок,
тьмы истин, громоздящих ложь.***
31 ДЕКАБРЯ 02Год прошел в ожидании смерти.
А ее-то, выходит, и нет.
Так-то, умница, знай, что в карете
не сбежишь, белый волчий билетне вернешь ты Создателю. Хлеб твой
на халяве замешан, цветет
черной плесенью – горькою рентой
с обывательских нищих щедрот.Ну и пусть. Мне бы песенкой тихой
щекотать слух любимой. Она
уж верней бессердечной шутихой,
погубив, оправдает меня.
© Владимир Глазов, 2003
